Пт

06

мар

2015

Юбилей Григория Козлова

Сегодня художественному руководителю Санкт-Петербургского театра «Мастерская» Григорию Козлову исполняется 60 лет.


В честь юбилея публикуем портрет режиссера, написанный Дмитрием Циликиным и опубликованный в журнале «Время культуры» (№4/2014)


Поздравления и пожелания пишите в комментариях!

 


Древо жизни

Режиссёр Григорий Козлов


Поминки по Алексею Девотченко, прекрасному артисту, человеку трагической и неотвратимо сбывшейся судьбы, устроили в «Мастерской» – молодом петербургском театре, созданном в 2010-м из выпускников класса профессора Г.М. Козлова в Театральной академии. Как его учеников кличут «козлятами», так и актёров, с которыми у режиссёра Козлова нашёлся общий тайный язык и обнаружились совместимые группы крови, можно было бы назвать этим ласковым словом. С ними у него получались самые сильные спектакли, у него они играли лучшие свои роли.


Мы сидим в буфетике — а это панельное жилое здание, где на первом этаже много лет обитал театр «Буфф», теперь помещение, спасибо петербургским властям, отдали «Мастерской», то есть свой дом получил театр, в высшей степени его заслуживающий, однако всё порядком поношенное, да к тому же и батареи отчего-то ледяные. Собравшимся, прежде продрогшим на Комаровском кладбище, никак не согреться, ни чаем, ни водкой.

И вот встаёт Гриша и начинает рассказывать про дорогого своего актёра и человека. Всякие эпизоды репетиций вспоминает, разные Лёшины фразы, словечки и выходки, истории его непростых взаимоотношений с партнёрами, проистекавшие из необычайной одарённости и, как часто бывает, именно поэтому куда как непростого характера. Смешно, трогательно. Гриша посмеивается в усы, его голос звучит с фирменной хрипловатостью, как бы немного задыхаясь, он лукаво прищуривается, вращает огромными своими глазами навыкате, успевает цыкнуть на кого-то подвыпившего из актёрской братии, вставляющего неуместные замечания, держит паузу, чтобы подать репризу... Холодное – дежурно-общепитовское по атмосфере, да и попросту неотапливаемое пространство — на глазах, ощутимо наполняется волнами...

волнами...


Любви!

И любви, какую один земной житель чувствовать может к другому. И любви режиссёра, всем своим существом понимающего, что актёры – его голос, без них он нем. И той самой описанной апостолом Павлом высшей любви, которая «долготерпит, милосердствует… всё переносит». А между прочим, у Гриши давняя привычная присказка: «Я ведь говорить не умею». Но из тех, кто не умеет говорить, он не умеет лучше всех. Пятнадцать лет назад, когда Григория Козлова пригласили возглавить наш Театр юных зрителей, некая местная газета напечатала об этом материал с напутствиями новоиспечённому главрежу. Одно из них принадлежало Александру Баргману, превосходному актёру, протагонисту метафизической труппы «козлят». Саша тогда написал практически стихотворение в прозе – Гришин монолог на репетиции на птичьем языке, понятном всем, кто с ним работает: «Вот… Ну… Как бы… Проще… Спо-ко-ойнее… Нежно… Вот… Вместе… Дружно… Попросим студентов… Завтра… Подумай… В-одно-в-одно-в-одно… Насквозь… Тихо… Краси-и-и-во… Смешнее… Чувства… Вот…» Каким-то загадочным образом с помощью этой косноязычной ворожбы он добивается от актёров прямо-таки поразительных результатов. Увидеть которые – и восхитить- ся! – можно не только в идущих сегодня постановках: вот сейчас, к примеру, добрые люди выложили в Сеть записи «Преступления и наказания», знаменитого спектакля ТЮЗа (1994), где чуть ли не все участники пережили звёздные минуты своей профессиональной биографии, и «P. S. капельмейстера Иоганнеса Крейслера, его автора и их возлюбленной Юлии» по Моцарту и Гофману (1999), который Козлов поставил в Александринском театре с ослепительными Баргманом и Девотченко. Видео крайне несовершенное, но и по нему прямо-таки физически чувствуешь энергию волшебной свободы, заразительность сценического бытия.


…Удивительное дело: природа наделила добрейшего Гришу чуть ли не демонической внешностью. Теперь-то он поседел, округлился, демонизма поубавилось (хотя силуэт его шевелюры и усов прежний – и служит эмблемой «Мастерской», образуя в этом слове первую букву «А»), в молодости же… Я получил диплом ЛГИТМиКа в 82-м, а он, окончив Корабелку и поработав инженером, поступил в Театральный институт в 83-м (на факультет театра кукол), но вот как-то помню его на Моховой – невозможно было не заметить этого человека с длинными патлами, как вороново крыло, и в артистически-богемных чёрных одеяниях. Меня по юношеской глупости эдакий облик даже малость раздражал: мол, что ещё за Паганини, Режиссёр Режиссёрович? Как обманчива бывает наружность – не то что в нём нисколько нет рисовки, позы, а мало знаю на театре людей, которые бы до такой степени, всем своим естеством следовали классическому завету Станиславского: любить искусство в себе, а не себя в искусстве. И, кстати, о тех временах такое сохранил воспоминание, необходимое для рассказа о Григории Михайловиче Козлове. Учился я на актёрском курсе Игоря Владимирова. В декабре 78-го праздновали 60-летие Игоря Петровича, и нам, робким первокурсникам, всего четыре месяца как в Театральном институте, надлежало сочинить и исполнить поздравление на юбилейном вечере. Ну «на его курсе» – номинально: в аудитории он к тому моменту появился разве что пару раз. Это, разумеется, было нисхождением на землю живого бога – мы драили полы, уши и шеи, штырили этюды к показу мастеру, наконец, величественный грузный седовласый старик, н. а. СССР, главный режиссёр, профессор и всё такое, торжественно входил, тяжело садился, сглатывал, и в его неясном взоре читалось: «Где я видел всех этих людей?» А на юбилее, значит, мы, потные, в мандраже, выползли на сцену Театра Ленсовета, проблеяли, как водится, под гитары какой- то жалкий куплет – и пшли вон. И огромные двери его кабинета были, конечно, вратами, странно даже, что ког- да они раскрывались, меж створок не бил сноп света, как из кабинета фюрера в «Лили Марлен» Фассбиндера. Мы попадали туда (естественно, не в самый парадиз кабинета, а в чистилище – обширный предбанник) на церемонию разбора зачётов. Наверно, самое сильное моё тогдашнее чувство – трясущиеся поджилки (буквально: мелкой дрожью, предательски, неуправляемо). И липкая со- сущая пустота, разверзающаяся где-то в области солнечного сплетения, когда он, огла- шая оценки, добирался до твоей фамилии…


Ну вот, а потом прошла жизнь и наступила весна 2010-го. 55-летие мастера актёрского курса в Театральной академии, профессора, заслуженного деятеля искусств, лауреата Государственной премии Г. М. Козлова празднуют так: сначала в Учебном театре генеральная репетиция «Женитьбы Бальзаминова», которую он поставил с учениками, потом всякие капустнические поздравления, потом банкет в институтской столовке. Вот – думаю – уже докоптил до момента, когда сажают в типа VIP-зоне, подле юбиляра. А на противоположном конце – студенты. И им не хватает мест, так что педагог курса режиссёр Галя Бызгу энергично организует дополнительные столы-стулья. Едва сев, студенты, само собой, мгновенно сметают всю еду – тут Галя на нашем краю оперативно собирает закуску и отправляет её оголодавшему молодняку. И в этот момент приходит в голову: ведь тогда у Владимирова тоже наверняка не обошлось без банкета. Но даже тень мысли оказаться на нём была бы кощунственным преступным святотатством – да и не могла такая мысль прийти нам в голову ни во сне, ни в бреду. Это вообще-то революция. Потому что советский театр был моде- лью совковой жизни. Мало того, её тоталитарное устройство в театре усугублялось профессиональной разболтанностью нерв- ной системы сотрудников, из-за которой тирания, холуйство, хамское презрение к человеческому достоинству, пронизывающая всё лживость проявляли себя особенно самозабвенно. Но сначала Пётр Фоменко доказал, что излюбленная Товстоноговым модель «театр есть добровольная диктатура» – не единственная истина. Что театр удаётся – о, в высшей степени удаётся! – строить не на рабском страхе, но на всеобщей взаимной любви и бережности. И что в основание театрального обихода может быть положена не боязнь начальства, а боязнь огорчить Петра Наумовича. Потом на таких же основаниях устроилась «Студия театрального искусства» Сергея Женовача. Теперь вот – «Мастерская» Григория Козлова.


С Петром Фоменко, при всей абсолютной художественной самостоятельности, своеобычной индивидуальности каждо- го из мастеров, Григория Козлова роднит как раз эта неразделимость этического и эстетического. Легендарная волшебная лёгкость «фоменок», конечно же, следствие их внутренней свободы. И кажется, что все они – хорошие люди. Как-то благодаря «Мастерской Фоменко» мы убедились, что зло в человеке – форма несвободы: оно порабощает, ему приходится служить. А вот ясный ум и чистое сердце (кроме одарённости, конечно) дают это лёгкое дыхание, создают это магическое свечение, заставляющее отдаваться спектаклю безоглядно и делающее счастливым. Но, например, в одном из лучших созданий режиссёра Козлова – «Идиот. Возвращение» – в первом акте, в доме генерала Епанчина разливается тот же свет, звучит та же, как выразился однажды театральный писатель и критик Евгений Калмановский, музыка талантливого проживания жизни. Этот самый Епанчин – ведь не скажешь, что такой уж славный человек, и жена его – дама не без капризности и вздорности, запросто может окружающих и по- мучить. И вообще атмосфера великого романа Достоевского, который здесь читают подробнейше, слово за словом, – тяжёлая, местами просто удушливая. А у спектакля – прозрачная, словно промытая холодным дождём, живительная. Но так было, скажем, и в «Лесе», который Григорий Козлов поставил в Театре на Литейном в 99-м (он, к счастью, до сих пор в репертуаре, хоть от премьерного состава остались немногие, однако Александр Баргман, несмотря на свою нынешнюю сверх - занятость как постановщика, продолжает играть Несчастливцева: его участие – условие, на котором режиссёр не снимает спектакль). Так вот, героев пьесы Александра Николаевича Островского очень даже можно трактовать как носителей зла, как плохих людей. Но у Козлова никогда и нигде нет виноватых – он, тоже будучи демиургом, всех помилует, яко благ и человеколюбец. Способ существования его актёров – неслиянность с персонажем, зазор, дистанция (как, кстати, и у актёров Петра Фоменко). Здесь как бы нас ни погружали в сценические обстоятельства, но не дадут забыть, что мы в театре, что это игра. И мы не можем сердиться и негодовать на, допустим, Гурмыжскую, творящую всякие непотребства, потому что не можем не наслаждаться тем, как виртуозно, полнокровно, сочно и одновременно тонко изображает её умопомрачительная Татьяна Ткач. И стареющего генерала Епанчина – Константина Гришанова как не понять в его желании сходить от жены налево, когда ему в видениях под страстное Болеро Елены из «Сицилийской вечерни» Верди является роскошная полуодетая Настасья Филипповна – Мария Валешная?


А «Старшего сына» Вампилова режиссёр вообще посвятил памяти родителей (кстати, надо было видеть, как внимательно, бережно он всё на том же своём 55-летии обихаживал приехавшего из Германии очень пожилого отца, бывшего лётчика). Этот от - личный спектакль начинается с того, что актёры вспоминают истории времён молодости своих пап и мам, их знакомства, свое - го детства, фотографии показывают. Поэтому, когда им приходит время войти в роли, все поступки, в том числе неприглядные, составляющие фабулу пьесы, подсвечены их сочувствием к непутёвым персонажам, которое мы, зрители, не в силах не разделить. Лейттема козловского «Старшего сына» – «Надежды маленький оркестрик» Окуджавы, а эпиграфом можно было бы взять другие его строки – «Как обаятельны (для тех, кто понимает) все наши глупости и мелкие злодейства». В творчестве Григория Козлова лёгкость дыхания непротиворечиво, гармонично сочетается с глубиной гуманистической идеи. То, чем он занимается с несколькими поколениями учеников, существенно имен - но в сегодняшнем контексте. Молодости свойственно желание прокричать про себя. А наше политкорректное (во всяком случае в искусстве) время приветствует и культивирует такое самовыражение. Но часто оказывается, что выражать-то нечего. Откровения молодости о самой себе – сплошь и рядом, по слову Белинского, бред куриной души. А Козлов и его очень молодые актёры думают – ни больше ни меньше – о России.


Сначала он выпустил восьмичасовую сценическую эпопею по «Тихому Дону». Играющие её студенты (следующего набора за тем, который стал «Мастерской»; по окончании академии они влились в её труппу) продемонстрировали то, чем всегда была сильна и ценна русская психологическая школа, – умение дать жизнь вымышленным героям, заставить нас сопереживать их чувствам. Никто не играет густую характерность, не кладёт возрастной грим, разве что пластика меняется (и то сказать: в романе Шолохова проходят целые жизни), мало того, у некоторых по несколько ролей, но вот ведь удивительный эффект – разворачивается картина, другая, и ты внутренне соглашаешься, веришь правде взаимоотношений и градусу эмоций. А градус очень высок. Оказывается, у современных молодых людей, вообще-то не слишком подверженных трагедийным страстям, может быть такой горячий, бешеный, захлёстывающий темперамент, без которого нельзя рассказывать про то, как от любви можно умереть, а за честь – убить. Вторая часть дилогии о Гражданской войне – «Дни Трубиных», её играют уже относительно зрелые выпускники профессора Козлова разных лет. Зрелые профессионально, а годами – в самый раз персонажам Булгакова. Исполнители не лепят характеры буквально, не тужатся быть полковниками и дамами, но дают их как бы абрисом, воздушным рисунком, окутывая атмосферой игры, эмоциональной приподнятости (которую булгаковская пьеса и предполагает). Однако когда доходит до сцены в Александровской гимназии, где Алексей Турбин приказывает юнкерам снять погоны и разойтись, спектакль серьёзнеет. Поскольку его главные мысли: трагическая ошибка – люди чести присягнули ложным целям, ничтожным правителям, и погибли; им на смену пришли плебеи, для которых чести не существует, потому они процветают при любом режиме; в любой гражданской войне нет и не может быть победителей, потому что нет на свете политических целей, стоящих жизни. Работа над «Тихим Доном» началась несколько лет назад, и «Дни Турбиных» – давняя репертуарная идея, но выбор обоих названий оказался пророческим, и сейчас с каждым спектаклем тишина в зале в некоторые моменты становится всё более звенящей…


Понимание и прощение – если угодно, философия режиссуры Григория Козлова. И она чудесным образом передаётся его ученикам. Он начал преподавать двадцать лет назад, и сейчас выпускники профессора Козлова – значительная когорта, весомая часть российского театра. У него феноменальное, лазерное видение: он умеет среди десятков тысяч пришедших поступать в Театральный институт опознать талантливых, хотя другие ничего такого в этом пареньке метр с кепкой или невзрачной угловатой девочке не усмотрят. Но вот они учатся (а профессии, ремеслу на курсах Козлова учат отменно), выходят на сцену – и сразу каждого запоминаешь и всех любишь.


Этот педагогический дар – испускать такие лучи, что под ними дети расцветают, – унаследовала от своего мастера и Галина Бызгу, и ещё один замечательный питомец этого гнезда Руслан Кудашов, не только возглавляющий петербургский Большой театр кукол и делающий там чудесные спектакли, но набравший и воспитавший изумительных ребят, которые по выпуску не разошлись, а основали «Мастерскую» (тоже мастерскую) при БТК. Заезженное сравнение, но тут – точное: это, конечно же, дерево. С крепкими корнями, уходящими в перегной, в землю, где лежат мёртвые – и корни обнимают их, и единство прошлого и настоящего нерушимо. С раскидистыми ветвями, полными свежих бурлящих соков, с пышной кроной, дающей благодатную сень. А мощный ствол этого древа хочу описать, чуть-чуть перефразировав Цветаеву: такой живой и настоящий на ласковой земле.


Дмитрий Циликин. Время культуры. №4/2014

Оставить комментарий

Комментарии: 0
Заказ билетов онлайн в Санкт-Петербургский театр «Мастерская» п/р Григория Козлова